Здесь было много преуспевающих еврейских банкиров, врачей и купцов, многие из которых торговали тканями, поставлявшимися и к герцогскому двору.
С середины 20-х годов XVI века у мантуанских евреев появилась новая удивительная повинность, наложенная, по всей вероятности, герцогом Федерико Гонзага: они должны были организовывать и оплачивать придворные спектакли. Еврейский театр был не только проявлением толерантности герцогов к евреям, но и выгодной финансовой сделкой. Карнавальных спектаклей ежегодно ожидали все придворные и горожане, а для синьоров любого города это были довольно затратные мероприятия.
По сохранившимся счетам мы знаем, что евреи, жившие в основном здесь, вокруг контрады дель Грифоне, в непосредственной близости от замка Гонзага, не только организовывали постановки, но и оплачивали костюмы, декорации, театральное освещение, канделябры и свечи, музыкальное сопровождение, выплачивали гонорары приглашенным актерам и, если не хватало людей, нанимали за свои деньги мантуанских бедняков.
Но у этой странной повинности было и несколько преимуществ. С одной стороны, она вписывала еврейскую общину в городской социум, с другой — способствовала появлению таких блестящих мастеров итальянского Возрождения, как композитор Саломоне Росси или, собственно, театральный постановщик и теоретик, комедиограф и поэт Леоне де’Соммо.
При Соммо мантуанский театр достиг абсолютно профессионального уровня, о чем у нас есть свидетельства современников, в частности герцогов феррарских и савойских, присутствовавших на карнавальных постановках в замке Гонзага. И если на сцене Соммо удавалось воплотить все, о чем он пишет в своем трактате, то это действительно были новые, ни на что не похожие постановки, из которых родился современный театр.
В чем же была необычность и новизна теории Соммо?
Прежде всего он предлагает отказаться от принятого в итальянском театре Возрождения аристотелевского подхода к комедиям и трагедиям как к самостоятельным текстам. Комедии, согласно Соммо, должны писаться с расчетом на их постановку, с изначально продуманными мизансценами и сценическим движением.
«Комедия состоит из слов и движений, — пишет он в своем трактате. — Движение же было названо отцом латинского языка, то есть Цицероном, красноречием тела».
Это движение должно быть максимально естественным, позволяющим зрителям поверить и в персонажей, и в разыгрывающиеся между ними коллизии. Огромную роль он отводит актерскому мастерству: «Ведь вы, конечно, предпочтете блестяще сыгранную плохую комедию комедии хорошей, но плохо сыгранной», — пишет он.
Большое внимание Соммо уделяет устройству сцены: как должны выглядеть декорации и каким должно быть освещение. В зрительном зале, считает он, освещение должно быть минимальным, чтобы сцена светилась в этой полутьме. Он придумывает систему зеркал и спрятанных в колоннах факелов для имитации лунного света.
В одной из поставленных им трагедий в момент гибели главной героини он решает почти полностью потушить свет и на сцене, кроме самого необходимого, «что заставило сердца зрителей трепетать от ужаса», как не без чувства самоудовлетворения вспоминает он.
В «Диалогах» Соммо предлагает искать источники театра не в греческой традиции, а в Писании, предлагая Книгу Иова в качестве первой театральной пьесы. Спорное предложение, но тем не менее оно показывает исключительную важность для Соммо еврейской культуры. Не случайно он был автором действительно первой театральной пьесы на иврите — комедии «Свадебный анекдот».
